Эта абсолютно правдивая история высосана мною из пальца, когда я попробовал заглянуть в будущее Соединённых Штатов Америки. И чтобы вы понимали, какое оно — это будущее, вот вам пролог, хроника будущего.
Итак, в юном месяце апреле в 2117 году сначала в Нью-Йорке, а потом и по всем крупным городам США на улицы вышли тысячи людей с красными флагами Маоизма. Их поддержали активисты с радужными флагами и так, по мелочи — кто с чем пришёл. Даже чёрные и зелёные полотнища с арабской вязью мелькали, словно на ярмарке скидок: бери, что нравится, идеологий хватает на всех. Всё было.
В какой-то момент ситуация вышла из-под контроля Капитолия: нация давно привыкла к демократии, но к демократии в таких дозах оказалась не готова. Для порядка оказалось мало закона, нужно, оказывается, и правильное воспитание. Пятидесяти губернаторов вдруг показалось мало, и они превратились в шестьдесят, а то и в семьдесят президентов, вождей, лидеров и даже одного имама. Дело в том, что почти везде мусульманское население оставалось в меньшинстве и, значит, революционными массами притеснялось — тупо потому, что слабое. Никто особенно не задумывался, как и почему так вышло, просто привычка такая: бить тех, кто не может ответить. Так и случилось, что убежище мусульмане нашли почти все в Чарлстоне, а также на границе Джорджии, Теннесси и Южной Каролины. Посидели там, погрустили, пообижались… а как набежало на большинство — тут же нарисовали свой анархо-исламистский джамаат.
Правда, джамаат тоже не отличался устойчивостью: то делился на северный (суннитский) и южный (шиитский), то снова собирался, словно лего, как и вся страна. До тех пор, пока Вашингтонский высший совет Маоистов не собрал всех обратно под одно знамя. Центральное революционное правительство просто намекнуло новоявленным осколкам, что коды от ядерного оружия остались только у него, и обременять себя «этическими пережитками прошлого» оно не собирается. Намёк был понят правильно: никто больше не спорил, все вошли в состав молодой республики. Так и собрались штаты обратно. Правда, административное деление изменилось: штатов стало меньше. Джорджия, Алабама и Миссисипи объединились и стали Советской Джорджией. Луизиана, Арканзас, Нью-Мексико, Техас и Аризона образовали Социалистическую Республику Дикси. А вот с Калифорнией объединяться никто не пожелал. Та и осталась гордой и одинокой. Правда, обиделась — и сильно хотела себе Аризону, чтобы хоть как-то скрасить одиночество.
Страну назвали Союз Советский Штатов Северной Америки (ССШСА). И вроде бы наладилось всё. Жили долго, счастливо и бедно. Часто воевали — то на них нападут, то они. Хорошо жили. Не скучно, по-настоящему. Как в старом анекдоте: «жили бедно, но весело». И каждый студент, засыпая над учебником «Истории революций Америки», вздыхал: ну хоть было о чём писать.
Правда, флаг остался один — красный, как заваренный трижды пакетик чая. И партия одна — тоже красная, даже чуть чересчур, но спорить было уже поздно. Идея — одна, как молоток, которым удобно бить, но совершенно невозможно писать стихи. Все остальные флаги быстро нашли себе применение: их скатали в верёвки. Скользящие узлы верёвки держали неплохо. Как вы уже догадались, этими верёвками и повесили бывших соратников — всех, кроме маоистов. Маоистов оставили: уж слишком много их было, да и кто бы тогда нёс главную идею в массы? Правда, и их периодически прореживали.
Почти во всех штатах вернули смертную казнь: повешение, о котором мы уже поговорили, и расстрел. Электрический стул убрали совсем. Дело в том, что после того, как революционные инженеры взялись за борьбу с разрухой, свет могли вырубить в любой момент, и после пары курьёзных случаев с по пять раз откладываемыми казнями решили чуждый революции элемент не мучить этой устаревшей и буржуазной казнью.
И вот в этой стране, в 2147 году, в разгар празднования тридцатилетия Великого Апреля, и родился наш герой — розовощекий пухляш Джо.
***
Профессор медицины, эндокринолог Джосайя Коттон, тот самый родившийся 7 апреля 2147 года карапуз Джо, а сейчас почтенный старец, уважаемый коллегами и курсантами, сидел в столовой Национального Диксийского института “Прогресс” в центре Остина. За окнами гудели кондиционеры, воздух был густо пропитан запахом дешёвого жареного масла и кофе из огромных металлических бачков. Стены выкрашены в унылый жёлтый цвет.
До независимости Дикси, до распада ССШСА (да, она тоже распалась), институт имел невыговариваемую аббревиатуру, какие-то ордена и носил имя Чандрасекхара Раджагопалана, героя нью-йоркского маоистского подполья времён 2105 года. В подвале института во время революции стоял сервер подпольного сайта революционеров “Всполох”. Там, в сыром полутемном помещении, гудели старые вентиляторы, пахло перегоревшей проводкой и влажным бетоном, а студенты шёпотом обсуждали, кто сегодня «постит манифест».
Независимая Дикси отказалась от всего этого пафоса, сбила мемориальные таблички с глаз долой и гордо называла всё просто “национальным”. Таблички теперь валялись где-то на задворках кампуса, служили подставкой под лавки или прикрывали дыры в асфальте.
Институт “Прогресс” занимался повышением квалификации специалистов с высшим образованием. По сути — огромный городок, а не институт: корпуса с бетонными фасадами, бесконечные коридоры, запах хлорки в туалетах и непрекращающийся гул вентиляторов в аудиториях. В столовой всегда звенела посуда, щёлкали пластиковые подносы, а на соседних столах курсантская молодёжь спорила: одни ругали цены на еду, другие обсуждали новые лекции, а самые громкие хохотали над мемами про «стариков-преподов».
Джосайя Коттон был заместителем главы медицинского факультета и отвечал за непрерывное образование врачей Дикси. Он тихо помешивал чай в толстостенной кружке, слушал этот вечный гул и вспоминал жизнь. Ему это занятие очень нравилось. Он умудрялся прогнать через память всю свою долгую жизнь за перерыв между лекциями.
Воспоминания о прошлом начинались с обиды на отца. Дело в том, что молодой Джо сразу после школы поступил в вашингтонский Ордена Мао Цзэдуну Медицинский институт номер 2 имени Лысенко. Ну вот как-то раз, сидя на кухне дома в Оутмиле, Джо услышал диалог отца с его одноклассником по видеосвязи.
— Я знаю, что у нас лучшие овцы в союзе, но зачем тебе этот баран в Техасе?
— Это не баран, баран в Вашингтоне учится, а это подарок, знак уважения, чтобы закрыть зимнюю сессию!
— А что с летней?
— Два ящика Texas Pink отправлю. За эти гранаты закроет и летнюю.
У Джо заломило виски от злости. Сначала он побагровел, кровь прилила к щекам, и казалось, ещё секунда — и пар пойдёт из ушей, как у перегретого чайника. Горячая техасская обида жгла его сильнее, чем солнце в июльском Оутмиле. «Баран в Вашингтоне… значит, я для него… А мои успехи? Мои книги, мои планы?» — метались мысли, словно искры в сухой прерии. Губы предательски дрогнули, и он прикусил их до крови, чтобы не сорваться. О каких достижениях Джо подумал тогда, Джосайя Коттон сейчас уже не помнил.
И всё же характер у Джо был не только вспыльчивый, но и упрямый. В ту минуту он твёрдо решил выбиться в люди, доказать всем — и в первую очередь отцу, — что он не «баран», а будущий врач, настоящий учёный. Решил… но ящики с гранатами и барана всё равно уезжая взял.
К тому времени, к началу 2160-х, в Техасе в быту уже все говорили на испанском. Старики на лавках обсуждали последние слухи, жестикулируя на смеси кастильского и мексиканского диалектов; дети ругались на испанском так, что англоговорящие соседи лишь крестились. Но маоистская элита из Вашингтона, приезжавшая инспектировать, принципиально язык не учила: с народом полагалось общаться через переводчика, чтобы не пачкаться в провинциальной пыли. Местные же революционные начальники для приличия вставляли пару фраз на испанском, но чаще всего выходило так, что один и тот же «Buenos días» они тянули и утром, и вечером, и даже на похоронах.
Отец Джо в этих новых порядках не затерялся: вокруг Оутмиля после революции вырос колхоз, и он сделался его председателем. Вечером он любил садиться у дома с бокалом кукурузного самогона. Говорил мало.
Сразу после этих воспоминаний Джосайя Коттон оказывался на студенческой попойке на кампусе в Вашингтоне — с тремя братьями из Юты, такими огромными, что, казалось, стены общаги скрипят от их ширины. Эти парни выпивали так, что студенческий бюджет трещал по швам: бутылки шли ящиками, а разговоры — бесконечной рекой. Там же были и «четыре ласточки из Флориды» — стройные, загорелые девушки из текстильного колледжа, с улыбками, от которых кружилась голова и забывалось всё на свете.
Для Джо всё это было почти чудом. В своём захолустье, в Оутмиле, он знал только запах кукурузных полей после дождя, пыльные дороги, тяжёлый труд в колхозе и бесконечные разговоры взрослых про урожай и цены на бензин. А тут — шум, смех, тосты, лёгкие платья, музыка, льющаяся из умной акустики, настроенной на «ретро-режим», и ощущение, что он наконец-то попал в «настоящую жизнь», о которой раньше только слышал по радио. Джо сидел среди этой шумной компании, краснел и млел: рядом — лихие пропойцы, которые принимали его как равного, и красивые девушки, на которых он смотрел широко раскрытыми глазами.
Ему было сладко и приятно — так, как бывает тому, кто впервые вырвался из деревенской тесноты и ощутил, что мир большой, шумный и соблазнительный.
Учёбе это не способствовало. К знаниям Джо тянулся за уши. Профессора часто его унижали — причиной была плохая успеваемость, а поводом происхождение из Дикси. Но кое-как он получил диплом, к этому моменту окончательно забыв язык Сервантеса и великолепно говоря на языке Снуп Дога.
Он сразу поступил на клинор. Учёбы стало меньше, зато унижений — еще больше.
В клинике, где он проходил практику, работала молодая красавица медсестра Дакота Скай. О Дакота! Он знал, что консервативный отец никогда не одобрит невестку-янки, но ему было всё равно: она пьянила его. Пьянила не вином, а изгибами фигуры под тонкой белой тканью халата, лёгким ароматом её волос, в которых угадывались и шампунь с кокосом, и что-то своё, дикое, солнечное. Пьянила улыбкой — слишком откровенной для строгих стен клиники, слишком доступной для застенчивого провинциала из Оутмила.
Каждое её движение сводило с ума: то, как она нагибалась над каталкой, как небрежно заправляла выбившуюся прядь за ухо, как смеялась над чужими глупыми шутками. Для Джо это было чудом: он, никогда не видевший в своём захолустье ни такой грации, ни такой доступности, вдруг ощутил себя героем кино.
И — о чудо — Дакота Скай отвечала на его неуклюжий флирт. Не отмахивалась, не смеялась в лицо, а смотрела на него так, будто видела не простоватого парня из Дикси, а мужчину. Для Джо это было сильнее любой книги, любого экзамена: впервые он чувствовал, что мир может наградить его не оценкой в зачётке, а чем-то настоящим и сладким.
И вот однажды его научный руководитель, во время очередного опоздания — а Джо опаздывал всегда и на всё, — заорал на весь этаж:
— Где этот долбанный реднек?!
Дакота, конечно, слышала. Слышала и это унижение, и все прошлые, и все будущие. Ему было стыдно лишь на секунду, потом смыло смехом, бутылкой и её улыбкой.
Так и прошло его студенчество и клинор: под насмешками профессоров, под шутками про диксийских деревенщин, под вечным доением на деньги, что присылал папаша-председатель колхоза. Но Джо вспоминал всё это как лучшие годы своей жизни.
С годами у Джо из памяти стерлись крики преподавателей, тяжёлые взгляды и неловкие паузы, когда кто-то опять напоминал ему о Дикси. В воспоминаниях оставались лишь шумные вечеринки, шутки друзей и смех Дакоты, которая будто затмевала всё остальное. Он даже любил рассказывать про те годы: как будто Вашингтон был для него самым гостеприимным местом на свете, где двери всегда открыты и жизнь полна огней.
Потом была аспирантура, научная работа… бурбон, женщины, унижений больше, чем в университете и клиноре вместе взятых, которые забылись, правда, ещё легче. С Дакотой не сложилось, потом были и другие: Скарлетт Монро — о, как она пела… Амбер Ли — толстушка Амбер с красивыми белыми зубами и чувством юмора дальнобойщика. Кэндис Роуз — ассистентка кафедры внутренних болезней. И ещё много-много кто, но только о Дакоте, как об упущенном счастье, думал профессор медицины, эндокринолог Джосайя Коттон всю свою жизнь.
А потом был инфаркт отца. Не настоящий, конечно, а для того, чтобы вызвать сына домой и женить на розовощёкой Пегги Джонсон, самой младшей и очень уж не получившейся дочери прокурора из Ирвинга.
До 2191 года, пока ещё существовал Союз Советских Штатов Северной Америки, Джосайя Коттон шаг за шагом продвигался по своей кривенькой карьерной лестнице. Учился он плохо, но цеплялся за всё, что приносило результат: одну кафедру сменял другой факультет, одну должность — другой титул. Всё время его тянули наверх не столько знания, сколько умение понравиться, вовремя выпить с нужным человеком и оказаться рядом, когда кто-то из «больших людей» болел.
Язык Сервантеса он так и не вернул. В быту в Дикси все говорили по-испански, а Джосайя всё равно продолжал ломать его на нелепом суржике с английскими вставками. Наушник-переводчик давно решал все утилитарные проблемы, но Коттона грызло именно то, что без него он оказывался чужим в собственном городе. Первые годы свободы он страдал, раздражался, даже впадал в меланхолию, сидя по вечерам на крыльце и кляня судьбу.
Ещё в союзные годы, задолго до распада 2191-го, ему довелось вылечить диабет у женщины, которая спустя десятилетия стала бабушкой нового министра здравоохранения Дикси. Тогда это было просто рутина: таблетки, советы, диета. Но именно эта «бабушка министра» открыла ему двери — сначала в свой дом, потом в дома друзей, а потом и в кабинет самого министра.
Была и другая история — с его коллегой по кафедре, которая лечила от банальной аллергии мать будущего генерального прокурора Дикси. Простое дело: уколы, рекомендации, ничего выдающегося для 22 века. Но память о том, что именно она «спасла здоровье матери прокурора», стала её визитной карточкой на десятилетия. Через эти случайные связи они, сами того не понимая, вошли в круги, где решались судьбы страны. Лечили детей друзей, а потом друзей детей, и так сеть расширялась, пока они не оказались в самом центре новой республики. На академическом Олимпе Дикси.
Всё это время мир вокруг менялся. В 2191 Союз рухнул, и Калифорния наконец вспомнила старую обиду с Аризоной. Началась война Калифорнии и Дикси — жестокая, долгая, но закончившаяся неожиданной для всего мира победой Дикси. Впервые за многие десятилетия техасцы почувствовали, что могут не только обороняться, но и диктовать условия. И Джосайя, впрочем, не участвовавший в войне, всё равно с удовольствием повторял: «Я всегда знал, что у нас крепкие печёнки и крепкие кулаки».
Годы шли. Уже ближе к 2225 году его давнюю подругу и коллегу решили отправить на почётную пенсию из Института «Прогресс». Даже орден обещали старушке. Она смиренно выслушала и ответила: — Да хорошо, раз такое дело, я давно хотела полететь к сыну в ЮАР. Вот только, позвольте, перед отъездом я хотела бы попрощаться с господином генеральным прокурором — раз уж я не нужна этой стране. Вопрос о пенсии был снят уже на следующий день. И на этом, уже свежем воспоминании, поток из прошлого в голове Джосайя Коттона прерывался. Он возвращался в реальность: сидел в столовой института, ковыряя вилкой неубедительный обед, и вдруг на экране, что висел над стойкой с подносами, заиграла старинная песня:
Hear the Northern thunders mutter!
Northern flags in South winds flutter!
To arms! To arms! And conquer peace for Dixie!
Send them back your fierce defiance!
Stamp upon the accursed alliance!
To arms! To arms! And conquer peace for Dixie!
Голоса из далеких веков летели поверх кондиционерного гула и звона посуды, и на секунду вся эта унылая столовая будто наполнилась парадной торжественностью старой войны будоража воспоминания о новой, недавно окончившейся. И закончившейся в отличии от той, древней, победой. Кто-то из курсантов лениво постучал пальцами в такт, кто-то, наоборот, закатил глаза. Джосайя слушал и улыбался — не то песне, не то воспоминаниям. В его голове тут же всплывали те годы, когда он впервые почувствовал себя «частью чего-то большого», хотя на деле был всего лишь мальчишкой из Оутмила, которого в столице называли обидными словами.
Ну вот и всё. Надо идти на лекцию. Джосайя нехотя поднялся, оставил недоеденный обед и покатился на лифте вверх. Лифт гудел, лампы моргали, стены пахли дешёвой краской и старым пластиком. Коридор встретил его пустотой: пара курсантов зевала, уткнувшись в планшеты, кто-то жевал жвачку, кто-то лениво спорил о вчерашней игре.
В аудитории царило скучающее ожидание. Врачи, молодые и старые, сидели кто как: одни положив головы на столы, другие — листая ленты новостей. Когда Джосайя наконец вышел к кафедре, голоса стихли, но взгляды любопытнее от этого не стали.
— Тема сегодняшней лекции, — произнёс он торжественно, — гомеопатия в лечении и профилактике ОРВИ.
Заур Оруджев
Добавить комментарий