Планета Бабочка — это, по сути, косметический ремейк Земли, только лучше, выполненный природой с легким оттенком гигантомании в деревьях и горах. Если бы не иные контуры материков, напоминающие расплывшиеся кляксы Роршаха, и вызывающе массивные полярные шапки, аналоги которых на Земле давно растаяли, колонисты могли бы забыть, что находятся за парсеки от своей колыбели. Здесь всё было «как дома»: тот же состав атмосферы, та же гравитация, заставляющая ныть суставы к старости, и тот же наклон оси. Даже радиационный фон трещал о безопасности, позволяя местной фауне не отращивать дополнительные органы и конечности без крайней на то необходимости.
Название приклеилось к планете 487 лет назад, когда первый десантный бот коснулся девственной почвы. Первым живым существом, попавшим в объектив камеры, стало нечто трепещущее, пестрое и удивительно напоминающее земную чешуекрылую хозяйку. Сентиментальные первопроходцы выдохнули: «Бабочка!» — и так оно и пошло. Пятый век официальные бланки и навигационные карты украшает этот легкомысленный энтомологический титул, хотя за сотни лет выяснилось, что та самая первая «бабочка» на самом деле была агрессивным гигантским летающим споровиком, но бюрократическую машину было уже не остановить.
Свою разумную жизнь Бабочка за миллиарды лет так и не вымучила, поэтому пустоту заполнили пришлые. Помимо людей, сюда заселили лимуроидов — мохнатых гуманоидов с длинными цепкими хвостами и врожденным иммунитетом к лени. Пропорция сложилась специфическая: на одного представителя «венца творения» приходилось девять меховых тружеников. Лимуроиды обладали странной, с точки зрения людей, страстью к физическому созиданию, находя в копании траншей и выплавке стали почти медитативное удовольствие, что сделало их идеальным фундаментом для колониальной экономики без войны и рабства.
Человечество, отстранившись от таких дел и не без удовольствия, быстро делегировало право потеть пушистым братьям по разуму. Люди оккупировали стерильные офисы, залы судов и редакции газет, превратившись в касту потомственных управленцев, врачей и юристов. Лишь в инженерных цехах и проектных бюро наблюдалось шаткое расовое перемирие: там холеные пальцы человеческих архитекторов мелькали вперемешку с когтистыми лапами лимуроидов, увлеченно спорящих о сопротивлении материалов под аккомпанемент общего чаепития.
И в этом административном раю обитал Энтони Уолш — единственный представитель человеческой расы, который был родом не с Земли. Его малой родиной была одна из искусственных лун системы Kepler-953 c, место по своей природе крайне неуютное и функциональное до скрежета зубовного. Сама планета-хозяин была абсолютно непригодна для жизни, а её рукотворные спутники представляли собой тесные металлические лабиринты, где за каждый кубометр пространства приходилось бороться. Такое внеземное происхождение делало Уолша белой вороной среди изнеженных обитателей Бабочки, привыкших к бескрайним горизонтам и дармовому кислороду.
Теснота бесконечных металлических лабиринтов Кеплера-953 c наложила неизгладимый отпечаток на архитектуру сознания Энтони Уолша. Его внутренний мир был так же узок и прямолинеен, как технический туннель между реакторными отсеками. Лимуроиды с их сложной социальной психологией и пушистыми хвостами интересовали его не больше, чем состав антикоррозийного покрытия. Он не просто не понимал их — он активно не желал тратить на это драгоценные ресурсы своего разума, что в условиях планеты Бабочка было сродни прогулке по минному полю в клоунских ботинках.
Особенно ярко это проявилось в тот памятный день в миграционном центре. Всем, кроме Энтони, было известно, что для лимуроидов очередь — это не просто порядок обслуживания, а священная геометрическая константа. Стоило линии искривиться или, упаси бог, разорваться, как мохнатых тружеников охватывала экзистенциальная тревога. Им было жизненно необходимо чувствовать затылок впереди стоящего, выстраиваясь в безупречно прямую, вибрирующую от коллективного напряжения стрелу.
Но Энтони Уолш был занят делом государственного (по его собственному мнению) масштаба. Зажав в руке громоздкий, по-архаичному тяжелый двухсотграммовый сверхсветовой телекоммуникатор, он пытался пробиться сквозь помехи к своей многоюродной прабабушке, оставшейся в жестяных недрах родной луны. Громко вещая о ценах на синтетический белок и превратностях судьбы, он принялся мерить зал размашистыми шагами, совершенно забыв, что официально всё еще «занимает место» в очереди. Ему было достаточно просто помнить за кем он и в любой момент вернуться в очередь.
За его спиной в этот момент развернулась немая драма. Лимуроиды, охваченные паникой перед лицом хаоса, не могли позволить дистанции между телами увеличиться ни на сантиметр. Дистанция была выверена сотнями тысяч лет эволюции и равнялась свернутому восьмеркой хвосту. Как только Энтони делал шаг в сторону, весь «пушистый паровоз» синхронно совершал сложный маневр уклонения. Уолш метался по вестибюлю, а девять встревоженных гуманоидов послушной змейкой смещались вправо и влево, извиваясь по залу в такт его хаотичным перемещениям.
Зрелище было бы просто нелепым, если бы не одна деталь. На шее Энтони, прямо над воротником, в тот день расцвел внушительный багровый карбункул. Этот гнойный «орден» возвышался над затылком, словно семафор, указывающий путь всему этому безумному хвостатому составу. Со стороны казалось, что лимуроиды поклоняются какому-то странному розовому божеству, которое ведет их сквозь пространство под аккомпанемент криков о здоровье прабабушки.
И вот, когда на планете возникла острая необходимость во вменяемом PR среди девятикратного большинства лимуроидов, кандидатура Энтони Уолша всплыла сама собой, с той неизбежностью, с которой в человеческом обществе всё самое нелепое — это всегда официальное и взвешенное решение. Остальные представители «высшей расы» были по горло заняты другими делами. На этом фоне сплавить Уолша — пришельца с Кеплера, который не вызывал у коллег ничего, кроме улыбок и иногда раздражения, — на передовую общения с мохнатой толпой было для элиты актом не только логичным, но и глубоко радостным. Его было не жалко, а статус «уполномоченного» позволял с чистой совестью дать ему ответственное задание, подобающее расе.
Проблема, которую предстояло «продать» лимуроидам, имела сухой бюрократический индекс DPI-487-8056, но за этими цифрами скрывался форменный апокалипсис. На одной из ключевых планет-доноров, откуда на Бабочку прибыло подавляющее большинство мохнатых мигрантов, произошла встреча двух цивилизационных крайностей: чрезмерной спешки людей и законов физики. Законы физики вновь одержали неожиданную победу.
Огромный флот человеческих колонистов, охваченный лихорадкой первооткрывателей, «припарковался» в планету на полном ходу, превратив цветущие лимуроидные мегаполисы в дымящиеся кратеры. Причиной была старая как мир жадность: в погоне за новыми мирами корпорации безбожно экономили на безопасности гиперсветовых реакторов и считали освоение темно-материальной навигации пустой тратой времени. Корабли вынырнули из подпространства прямо в гущу жилых секторов, доказав, что экономия на датчиках неизбежно приводит к лишним дырам в литосфере.
Жертвы и разрушения были колоссальными, и теперь эту кровавую баню нужно было преподнести лимуроидам как досадный «несчастный случай» и «непредвиденное стечение обстоятельств». Перед Энтони Уолшем стояла элементарная задача — донести правду. Объявить несчастный случай несчастным случаем и позволить людям и лимуроидам вместе оплакать свои жертвы. И пока элита Бабочки надеялась, что его кеплерианская невозмутимость сработает как громоотвод, сам Энтони готовил распоряжения, много распоряжений. И тексты. Он писал речь.
Будь Энтони Уолш хоть немного осведомлен о традициях лимуроидов и специфических болячках их социальной структуры на этой планете, он мог бы войти в историю как величайший дипломат сектора и обладатель почетного ордена за один рабочий день. Дело в том, что лимуроиды на Бабочке годами страдали от нелепейших бюрократических оков — токсического комендантского часа. Местная флора по ночам источала феромоны, смертельные для людей, но совершенно безвредные для пушистых инопланетян. Однако неповоротливая машина управления не видела смысла в разделении правил: раз человеку плохо, значит, все сидят по домам. А еще лимуроиды были набожны донельзя. Всё, что требовалось от Уолша — одним чрезвычайным решением, по сути одним росчерком пера отменить этот запрет для скорбящих, позволив им беспрепятственно посещать свои молельни в любое время и взывать к своему самому пушистому и глазастому духу.
Но это был Уолш. Кеплерианская логика работала прямолинейно, как рельса: раз трагедия DPI-487-8056 произошла из-за избытка скорости, значит, сама скорость отныне является глубочайшим оскорблением чувств верующих лимуроидов. Вместо открытия храмов он предложил — и, что характерно, не встретил ни тени возражения в ратуше — драконовское ужесточение всех скоростных лимитов на планете. Пока люди-управленцы радостно штамповали указы об ограничении движения даже для автоматических тележек, Энтони искренне верил, что совершает акт высшего сочувствия.
Читая отчеты этой комиссии год спустя, ведущий лимуроидолог Васиф Мамедов едва не проломил себе череп, с размаху ударив себя ладонью по лбу. Выяснилось, что единственным естественным антидепрессантом, способным подавить экзистенциальную тревогу лимуроида, была именно скорость. Мохнатые рабочие веками спасались от стресса быстрой ездой и бешеным ритмом труда. Лишив их возможности «гонять», Уолш фактически запер девять миллиардов скорбящих существ в медленной, тягучей и беспросветной тревоге.
Но Энтони Уолшу этого показалось мало. В своем рвении сблизить расы через общую боль он перешел к тактике «принудительного сопереживания». Он начал требовать от людей-колонистов выставлять напоказ любые серьезные утраты и даже самые ничтожные личные драмы. Если у чьего-то троюродного дяди на Земле почил старый хомяк — об этом трубили все планетарные СМИ. Если же коллега, на свою беду, не хоронил никого в текущем году, ему настоятельно советовали что-нибудь выдумать, чтобы не казаться бесчувственным чурбаном. Уолш искренне верил: чем больше лимуроиды увидят человеческих слез, тем быстрее затянется их собственная рана.
Результат оказался прямо противоположным. Миролюбивые лимуроиды, и без того трясущиеся от тревоги и запрета на скорость, впали в состояние гнетущих сомнений. Видя, как их соседи-люди ежедневно говорят и делают какую-то фигню, они начали задаваться вопросом: а не врут ли нам, а был ли инцидент случайным?
Кровавого восстания так и не случилось — у несчастных мохнатых тружеников просто не осталось сил на гнев. В конечном итоге все они, до единого, погрузились на транспортники и навсегда покинули Бабочку. Опустевший мир пришлось заселять промышленными дроидами — баснословно дорогими в обслуживании, капризными при транспортировке и почти такими же безнадежно тупыми, как и новоиспеченный губернатор. Энтони Уолш ликовал: он превратил цветущий сад в идеальный рай для кеплерианца — безлюдный, механизированный и тихий. Совет сектора, изучив кипы докладов и оценив масштаб экономического краха, принял единственное логичное решение: Бабочку официально переименовали в планету Карбункул.
Добавить комментарий