Яблоко

Цинк. Цинк. Цинк.

Гашалод держал звено клещами и коротким молотком сводил его концы. Боек был узкий, сама головка — длиной в четыре пальца. Он бил кистью, почти без замаха, после каждого удара немного поворачивая металл.

Цинк.

Шов сравнялся. Гашалод провел по нему ногтем, положил молоток и снял звено с наковальни. Цепь потянулась следом и с сухим звоном легла на каменный пол. Он пошел за следующей заготовкой. Левой ногой ступал прямо. Правую выносил чуть в сторону, и подошва каждый раз задевала камень. Вернувшись, Гашалод зажал новое звено в клещах.

Цинк.

Гашалод еще дважды ударил по звену, осмотрел шов и продел его в крайнее кольцо. Потом взял цепь обеими руками и потянул. По помещению прошел звон. Цепь выползала из кузницы, огибала выступ скалы и дальше терялась на склоне Карапкалы.

В дверях появилась женщина.

— Закончил?

Гашалод дернул цепь еще раз.

— Почти.

Она посмотрела на цепь.

— А амбра?

Гашалод молча кивнул на горн.

— Тоже почти?

— Уже гораздо лучше.

Женщина отступила от двери и махнула кому-то рукой. В кузницу вошли еще трое. Гашалод посмотрел на них, потом снова уткнулся в наковальню. Одна из вошедших сняла с наковальни клещи, освободив себе место, и села.

— Нам от тебя кое-что нужно, братец, — сказала она, не дожидаясь, пока Гашалод успеет возмутиться. — Четыре тела.

Он остановился. Та, что стояла у двери, уже открыла рот, но другая опередила ее:

— Да, человеческие тела. — Она заметно повеселела и подошла ближе. — Хорошая вещь. Ты бы видел, что они с этим вытворяют.

Никто ей не ответил. Одна из сестер только посмотрела на нее и отвела взгляд. Гашалод взял молоток.

— Четыре?

Все четверо кивнули. Он постучал молотком по краю наковальни, прикидывая что-то в уме.

— И на когда они вам понадобились?

Сестры переглянулись.

— Сейчас.

Гашалод подвинул заготовку к краю наковальни и снова взялся за молоток.

— И зачем вам тела?

— Хотим спуститься в мир, посмотреть на них вблизи.

Сестра, сидевшая на наковальне, успела отпрыгнуть. Гашалод ударил по металлу.

Цинк.

— На кого?

— На тех, из-за кого вчера опять увели бурю.

Молоток остановился над звеном. Другая сестра нахмурилась.

— Отец три дня ее творил, — сказала она, — вывел прямо на город, а ночью она вдруг повернула к морю. Сама, ага, конечно.

Гашалод усмехнулся и продолжил работу. Он знал о ком речь.

— Вот и нам интересно чем они заслужили столько внимания. Почему чужие так бьются за них?

Сестры переглянулись. Димаурк, их отец и демиург этого мира, чужих не любил. Так он называл других демиургов. Мир Димаурка был небольшой. Конечно, побольше планеты Маленького принца, но примерно в семь раз меньше Земли. Казалось бы, спрятаться здесь особенно негде. И все же чужие умудрялись появляться именно тогда, когда становилось совсем плохо: спасали людей при различных природных катаклизмах или особенно ценных героев во время бесконечных войн. Но чаще всего просто учили. Димаурка и его пантеончик с Карапкалы чужие считали дурачками и по сути бойкотировали.

— Вот этого я и не понимаю, — сказала одна из сестер. — Что они нашли в этих душах?

Гашалод снова взял молоток.

— Может когда спуститесь, там и спросите.

— У кого?

— У душ.

Она посмотрела на него.

— Очень смешно.

Цинк.

Гашалод отложил цепь и достал из-под верстака новые инструменты. За тиглем пришлось идти в дальний конец кузницы. Правую ногу снова повело в сторону. Одна из сестер проводила его взглядом и вспомнила, как Димаурк когда-то швырнул сына во время борьбы. Ногой тот ударился о камень, головой — о стену. С тех пор так и ходил.

— Хромой, но веселый, — сказала она.

— Веселый, но хромой, — поправила другая.

Гашалод поставил тигель у горна, взял прут и молот. Этим молотом он прежде ковал вещи покрупнее. Димаурк придумывал горы, русла рек, зверей и все прочее, а Гашалоду оставалось придать придуманному форму.

Работал он быстро. Нагревал металл, вытягивал, сгибал, обрубал лишнее. Четыре тела лежали рядом, и с каждым новым ударом в них становилось меньше божественного первожелеза и больше материальной жизни.

Под конец он вынул тонкую блестящую жилу, разветвил ее на четыре конца и вдел по одному в каждое тело. Середину оставил общей.

Одна из сестер заметила это.

— А это зачем?

Гашалод спрятал соединение внутрь.

— Чтобы не скучали. Не волнуйтесь, там, в материальном, сами собой отвяжетесь.

Он щелкнул пальцем по одному из четырех тел. Остальные три едва заметно вздрогнули. Гашалод усмехнулся и продолжил работу.

Когда он закончил, тела почти одновременно зашевелились. Плодородие первой села, пошевелила пальцами, провела ладонью по предплечью и довольно улыбнулась. Мир поднялась следом, несколько раз сжала кулак и только потом заметила холод камня под ступнями. Жизнь все еще лежала и моргнула лишь тогда, когда остальные уже стояли.

На Карапкале тело ощущалось приглушенно. Плодородие разглядывала себя с явным интересом и удовольствием. На коже у ключицы у нее проступали мелкие белесые пятна. У Мир один зрачок на свет сужался сильнее другого. Жизнь наконец села и долго смотрела на собственные руки, будто не сразу поняла, зачем они ей. Справедливость сопела носом и откашливалась.

Перехода никто из них не заметил. Еще мгновение назад под ногами был камень Карапкалы — горы, где обитал весь их небольшой пантеон, — а теперь Плодородие резко вдохнула и поморщилась. Воздух оказался холодным, пах пылью и маслом. Она потерла босую ступню о пол. Мир через несколько секунд тоже переступила с ноги на ногу. А Жизнь стояла неподвижно и только моргала. В стене была узкая бойница без стекла. Люди стекла еще не знали: чужие пока не успели их научить. Через отверстия виднелись облака, закрывавшие вершину их дома. Богини оказались в пустом храме. В глубине, на каменном возвышении, лежало яблоко. Кривоватое, тусклое, с толстым черенком. Вокруг стояли чаши с маслом и засохшие цветы. Плодородие увидела его первой. На Карапкале они ели одну амбру. Теперь же у них были тела, а значит, можно было попробовать все, что ели люди. Она подошла к яблоку.

Плодородие понюхала яблоко.

— Рыбой пахнет.

— Откуда ты знаешь, как пахнет рыба? — спросила Мир

— Знаю. Неважно, — ответила, улыбаясь, Плодородие.

В дверях послышались шаги. Вошел мужчина с кувшином масла и остановился.

Род ухаживал за небольшим храмом много лет один и точно знал, что оставлял его пустым. Теперь возле алтаря стояли четыре нагие девицы. У одной волосы падали ниже пояса и закрывали спину почти до бедер. Другая стояла вполоборота, высокая, с длинной шеей и прямыми плечами. У третьей кожа была такой светлой, что на виске проступала синяя жилка. Четвертая повернулась к нему лицом расправив грудь, и Род забыл, зачем пришел. Ни привычной грубости тела, ни неловкости наготы в них не было: они стояли так спокойно, будто одежда была странной человеческой привычкой, о которой им еще не успели рассказать.

Плодородие улыбнулась ему первой. Кувшин качнулся в его руке. Род поймал его второй ладонью. Масляная лампа у двери мигнула и погасла.

— Кто ты? — спросила Мир.

Род открыл рот, но издать какой-либо звук не удалось.

Сестры переглянулись. Плодородие улыбнулась шире.

— Похоже, монах.

— Точно не воин, — сказала Мир.

Род наконец кивнул. Колени у него подогнулись, и он ухватился за край лавки.

Плодородие подняла яблоко.

— Это можно есть?

Род наконец выдавил:

— Яб…яблоко. Рыбак принес. Сегодня утром. Он…

Но богини уже не слушали. Раз вещь лежала на алтаре среди масла и цветов, значит, ее принесли им. А если это яблоко, значит, его можно съесть.

Мир оглянулась по сторонам. Стены храма были расписаны грубо, выцветшими рисунками. На одной четверо людей с дубинами и кольями крамсали друг друга под ее знаком. На другой Жизнь стояла над телами, сложенными в яме у дороги. Плодородию достались поле, вино, женщины в робах послушниц ее культа — все это окружало мужчину с непомерно большим животом. Гашалода люди изобразили у наковальни: молот в его руке был размером почти с него самого. Под рисунком неровными буквами было выведено: «Мировое Куйло». Настоящего имени брата внизу не знали.

Справедливость с тех пор, как вошла в тело, не сказала ни слова; на храмовых фресках ее тоже не было. Над главным алтарем возвышался Димаурк. Каменный, в три человеческих роста, с тяжелой бородой, огромными руками и глазами навыкате. Видимо, именно так люди представляли себе величие.

Жизнь посмотрела на статую и заявила:

— Не похож.

Плодородие снова перевела взгляд на яблоко. Мир тоже. Через мгновение на него смотрели уже все сестры. Спор начался сразу. Жизнь заявила, что сорванное яблоко уже мертво и принадлежит ей. Мир сказала, что яблоко достанется той, кто сумеет его отстоять. Плодородие возмутилась: там семя, и тут вообще не о чем спорить. Справедливость молчала. Голоса быстро стали громче.

— Только драться не будем, — сказала она наконец. — Не хотелось бы потом хромать и глупо шутить, как братец.

— Тогда что делать?

Четыре головы одновременно повернулись к Роду. Плодородие шагнула ближе и остановилась прямо перед ним, не пытаясь прикрыться.

— Пусть он решит.

Справедливость снова заговорила:

— Кто из нас достойнее всех? Кому ты отдашь предпочтение?

Обещания пришли сразу, все четыре разом, и Род каким-то образом успел понять каждое.

Мир, которой Гашалод выковал самое крепкое тело и красота которая занимала Рода меньше остальных, сулила ему подвиги, славу и победы над врагами. Род, всю жизнь проведший при храме, даже не понял, зачем ему все это. Жизнь обещала многочисленное потомство. Род посмотрел на свое монашеское одеяние, потом на нее. Плодородие была практичнее. Среди ее жриц, дала она понять, Род пользовался бы необыкновенным успехом, а вино мог бы пить сколько угодно: пьянеть, когда захочется, и трезветь по собственному желанию. Все это богини сообщили молча. Род моргнул. Больше всего его удивило, что он услышал их одновременно и ни одно обещание не помешало другому. По взглядам сестер было ясно: каждая тоже слышала остальных.

Громче других в голове Рода отозвалось предложение Справедливости. Свое могущество она не демонстрировала и дарами не хвасталась. Вместо этого она навела на него видение, Род и Плодородие… так ясно, словно до этого он смотрел через мутную призму. Улыбку, волосы, выпуклые линии, легкость, с которой она двигалась и смотрела ему прямо в глаза. А следом пришло обещание: все это может принадлежать ему. Пусть всего раз, но он сможет послужить одному из своих богов буквально во плоти. Плодородие повернулась к сестре.

— Что за наглость? Это не честно! Я сама могла себя пообещать. И выиграть!

— Не честно? — с сарказмом начала сестра — я богиня правосудия, я сама Справедливость! Иди в задницу.

Справедливость улыбнулась. Род поднял яблоко над головой и протянул ей. Она взяла яблоко и откусила. Зубы вошли с трудом. Мякоть не хрустнула и не дала сока, только промялась, оставив на краю ровные следы зубов. Откушенный кусок тянулся, как теплый воск. Справедливость пожевала его, нахмурилась, но проглотила. Другой еды, кроме амбры, она никогда не пробовала и решила, что так и должно быть. В то же мгновение она схватилась за горло. Плодородие, уже державшая Рода за плечи, первой перестала улыбаться. Мир согнулась, будто подавилась сама. Жизнь обеими руками схватилась за свое горло. Род попятился.

Тонкая жила, спрятанная Гашалодом внутри четырех тел, была шуткой. Но сработала не так как он ожидал. Сестры упали почти одновременно. Тела без божественного духа продержались недолго. Справедливость рассеялась дымом. Жизнь быстро обратилась в гниль. Мир осыпалась на камни прахом. Там, где только что стояла обещанная Роду Плодородие, блестела лужа кровь. Яблоко упало и закатилось под алтарь.

На Карапкале сестры очнулись сразу все четверо и почти сразу начали ругаться. Гашалод выслушал их до конца, потом сел на край наковальни и расхохотался. Объяснение оказалось простым. Общая жила связывала только сильнейшие ощущения. Легкий удар, холод, усталость проходили мимо. Боль, страх, предельное наслаждение должны были доставаться всем четверым разом. На последнее он, собственно, и рассчитывал, когда встраивал сестрам свою шутку. Смерть так быстро в его планы не входила. То, что они умудрились погибнуть в первые же минуты, веселило его особенно.

— Вас папаша в спешке делал.

Сестры возмутились еще громче. Гашалод уже не слушал. Гораздо больше его занимало яблоко. Он никак не мог понять, как четверо дочерей Димаурка приняли за еду вещь, вылепленную человеческими руками. Кривую, без аромата нстоящего плода, с отпечатками пальцев рыбака и следами ножа на черенке. К тому же она пахла рыбой. Гашалод снова расхохотался.

Внизу Род еще долго стоял один. Потом поднял яблоко, стер с него прилипшую пыль и осмотрел след зубов. Рыбак работал над ним несколько недель. Род поставил яблоко обратно на алтарь и повернул надкушенной стороной к стене.

Заур Оруджев